ЮРИЙ  РЕРИХ

На Родине

Переезд Юрия Николаевича в Советский Союз решился во время пребывания Н.С. Хрущева и Н.А. Булганина в Индии. Когда Юрий Николаевич поехал к советским гостям во дворец,  вся площадь была настолько переполнена народом, что даже полиция не могла ему помочь. Тогда Юрий Николаевич вышел из машины и обратился к толпе. Один из индийцев закричал: "Маршал просит вас пропустить машину!" Народ восторженно приветствовал Юрия Николаевича, решив, что он советский маршал. Дорогу освободили. И вот состоялась важнейшая встреча, в ходе которой Юрий Николаевич попросил советского гражданства.

Во второй половине августа 1957 года Юрий Николаевич прибыл в Москву. Вместе с Людмилой и Ираидой Богдановыми он поселился на месяц в гостинице "Ленинградская". Примерно через месяц ему дали четырехкомнатную квартиру на Ленинском проспекте и автомобиль "Волга".

Самое высокое покровительство снимало многие вопросы и существенно облегчило начало деятельности Юрия Николаевича в Москве. Несмотря на то, что у него не было научных степеней, многие называли его профессором, а в 1958 году Ученый Совет Института Востоковедения по совокупности трудов присвоил Рериху ученую степень доктора филологических наук.

Благодаря исключительной поддержке тогдашнего первого секретаря ЦК КПСС Н.С. Хрущева, в Институте Востоковедения был открыт сектор истории религии. По тем атеистическим временам это граничило с чудом. Первое время ему даже негде было заниматься, ему поставили стол под лестницей, и Юрий Николаевич работал там. К нему сразу потянулись люди, ощутив в нем величайшие знания, глубокий ум, выдающуюся личность. Весь отдел Индии глубоко уважал его, консультировался с ним по каждому поводу. Особенно восторженно отнеслась к Юрию Николаевичу молодежь.

Но Юрию Николаевичу нелегко доставалось такое внимание. Первоначально по приезде в Москву он обладал отличным здоровьем, на щеках его горел румянец, глаза лучились солнечным светом, он легко взбегал на третий этаж. По словам ученого А.Зелинского, было такое впечатление, что Юрий Николаевич "только что вернулся прямо с Гималаев, откуда он, как цветок, выросший на вершинах, попал в иную среду, еще не успев увянуть".

Окружающие его отмечали всегда ровное хорошее настроение Юрия Николаевича, он не был удручен неизбежными бюрократическими трудностями, заметно не проявлял волнений, обладал сильной волей и огромной самодисциплиной. Он был пунктуален. Никогда никуда не опаздывал. Имел строгий распорядок дня: вставал в пять утра, ложился в 11 вечера. Сам говорил, что не признает никаких отклонений от этого режима.

И он работал очень много, но безо всякой суеты или раздражительности. Впрочем, и сама внешняя манера держаться его была очень сдержанная - без лишних жестов, он был спокоен  и доброжелателен с окружающими.

Ученый-санскритолог Т. Елизаренкова рассказывала: "Все связанное с ним было необычно. То войдешь в комнату - в секторе идет заседание, но только на монгольском языке. Сидят буряты, сидят монголы, наши монголисты, ведет Юрий Николаевич. Монгольский язык он очень любил. То вдруг приходят какие-то люди и показывают ему ковер индийской работы и расспрашивают об узоре, о качестве ковра. То есть к нему приходили совершенно разные люди с совершенно разными вопросами. Он принимал всех одинаково ровно, одинаково доброжелательно. И никто никогда не мог узнать, к кому он как относится. Это было абсолютно непонятно по его лицу. О его отношении невозможно было судить.

Сектор Рериха был как-то вне института. Это была и школа молодых востоковедов - ведь в буддологии был разгром. Юрий Николаевич это восстановил, причем делал это совершенно сознательно. Понимал, что надо серию "Библиотека Буддика" восстановить, учить людей надо. Причем изо дня в день он вел занятия по языкам, на которых созданы буддийские тексты. А институт жил своей жизнью..."

Остается только удивляться, что ученые, находясь рядом с Юрием Николаевичем, побывавшим в Шамбале, так и не дерзнули прикоснуться к сокровенным знаниям, потому и был им непонятен синтетический метод научного познания мира, вбирающий в себя самые различные знания, в том числе эзотерические. От него можно было почерпнуть гораздо больше, чем он дал. Тем не менее за короткий срок ему удалось заложить основы новой научной школы, по сути дела восстановить разгромленное востоковедение.

Но миссия Юрия Николаевича не заключалась только в становлении новой научной школы. Он продолжил Великую Миссию своих родителей: ему надо было доставить на Родину - в Страну Будущего - духовное богатство семьи Рерихов - Учение Огня, картины, многие книги, чтобы этим дать толчок к формированию нового сознания русских людей, заложить фундамент будущих достижений.

Много энергии и находчивости пришлось проявить, чтобы в буквальном смысле этого слова пробить первую выставку картин Н.К. Рериха. О важности прихода искусства отца Юрий Николаевич говорил следующее: "Русский народ возродится через искусство, прежде всего через образы искусства Н. Рериха. Народ будет поражен, увлечен великим, небывалым духовным миром, той идейной культурой форм, которую он еще не знает. Живая Этика с широкими массами народа может говорить именно через искусство и культуру. Истинно, миссия Николая Константиновича и Елены Ивановны еще в будущем, именно после их ухода с земного плана. Путь испытания крепости нашего духа только теперь начнется. Мы теперь во всем предоставлены самоинициативе, находчивости и решениям духа".

Юрий Николаевич проделал большую работу по организации выставок картин отца. Все свободное от служебных обязанностей время Юрий Николаевич проводил на выставках: ему важно было, чтобы через картины отца люди соприкоснулись затем с Учением Огня. Потому он не жалел ни времени, ни здоровья, находясь среди толп художников, ученых, просто любителей живописи. Все его хотели слышать. Он не оставлял без внимания ни одного обращения, всем отвечал, объяснял. Такие импровизированные беседы затягивались надолго, порой далеко за полночь. А утром строго по расписанию ему надо было подниматься в пять часов и выполнять все запланированное на день.

После успеха выставки картин Юрий Николаевич надеялся, что можно будет организовать музей Н.К. Рериха. Однако шло время, а чиновники не торопились, и дело с организацией музея застопорилось. Только в 1997 году был создан общественный музей Н.К. Рериха.

Юрий Николаевич добился, чтобы стали публиковать литературное наследие Николая Константиновича, чтобы издавались альбомы и репродукции. Появилась первая монография о Н.К. Рерихе, написанная П. Беликовым и В. Князевой. Юрий Николаевич сам просматривал материалы будущей книги. Конечно, жалел, что невозможно было осветить эзотерическую сторону жизни Родителей, что невозможно рассказать о великом подвиге Матери.

Юрий Николаевич прочел огромное количество лекций об экспедиции Рерихов, о живописи и литературных трудах Николая Константиновича, о восточной философии, религии, литературе. Остается только удивляться, что все это не было никем записано. Поразительно! Почти все воспоминания о нем ограничиваются чисто внешними явлениями: делами, обликом.

Как замечали общавшиеся с Юрием Николаевичем, у них пропадало всякое смущение, застенчивость, растворялась напряженность и человек начинал чувствовать себя равным Юрию Николаевичу. В. Дылыкова вспоминает: "Он был очень скромным, очень тихим, хотя говорил на всех языках. Он себя чувствовал очень свободно, очень раскованно. Во всех посольствах он был своим человеком, но при этом вел себя удивительно скромно. Он как бы присутствовал и как бы отсутствовал... Он избегал суеты. Это человек, который совершенно не выносил суету. Он был настолько совершенен в своем личном продвижении, настолько подготовлен всей своей жизнью к этому этапу жизни, что суету просто не замечал. Она для него отсутствовала, вернее, он в ней отсутствовал. Суета была, и мы в ней все пребывали, а вот он в ней отсутствовал".

Аскетичен был стиль жизни Юрия Николаевича. Спал он на раскладушке, покрытой серым грубым одеялом. Книги в книжном шкафу. На стенах - старинные русские иконы и тибетские танки, портреты родителей и брата. У изголовья - большая бронзовая статуя Будды, которой Юрий Николаевич очень дорожил.

Большую помощь Юрию Николаевичу всегда оказывали сестры-казачки Богдановы - Людмила и Ираида, прошедшие вместе с Рерихами труднейшую часть Центрально-Азиатской экспедиции. На первых порах в Москве они очень терялись, особенно когда приходилось стоять в очередях, где можно было услышать немало грубости, и тогда Юрий Николаевич сам становился в очередь за продуктами. Ираида Михайловна вспоминала как-то, что Юрий Николаевич очень любил шоколад, которого раньше ему практически не доводилось пробовать.

Юрий Николаевич был чрезвычайно скромен. Даже тесно общавшиеся с ним не догадывались о сокровенных знаниях, которыми он владел. Так. одна дама сообщала в письме своей подруге: "Юрий Николаевич не причастен к Живой Этике". Юрий Николаевич никогда не "гуровал", то есть не становился в позу учителя, не вещал и не провозглашал истину, но явно отрицательно относился к разным психикам и медиумам, которые хвастались какими-то "видениями", "астральными полетами", слышанием "голосов". Совсем не астральными штучками призывал Юрий Николаевич заниматься своих слушателей. Когда его спрашивали, что же делать, он отвечал: "Надо поднимать энтузиазм и героизм. Надо во всем поддерживать энтузиазм, если он направлен на общее благо".

И сам он был истинным подвижником Общего Блага, отказавшимся от всего личного. Г. Рудзитис рассказывает: "Он старался воспитывать. Он учил, что самое опасное - это мелкая боязнь. От этого и другое происходит. Но он не прямо так поучал: "Не надо бояться и все", нет, он с кем-то разговаривал и вдруг так, между прочим, рассказывал о вреде малого страха. И так незаметно... Но если бы он меня поучал, тогда у меня возникло бы внутреннее сопротивление, упрямство. Но он старался как можно меньше тыкать пальцем, говорить никак не поучительным тоном, но передать все-таки суть какого-то явления..."

Он был загадочен, непонятен и притягивал каким-то внутренним величием. Это хорошо почувствовала Г. Рудзитис: "У него был неимоверный внутренний свет. Могу сказать также, что у него был свой, недоступный нам мир, в котором он жил. Он видел и слышал малейшую мысль нашу и даже то, что мы не говорили. Он был удивительно внимательный к каждому, и нежный, и заботливый. И все же у него был еще мир, великий мир, которого мы касались через ауру, через его свет, мысли, слова, но все-таки он был для нас недоступный".

Прекрасные воспоминания о Юрии Николаевиче оставил художник Л. Цесюлевич. Он указывал, что Юрий Николаевич работал много, тщательно и делал все на высшем уровне. "Он никогда не торопился сделать быстрее. Для него главное: не количество, а качество, самое высшее качество. У него на столе, когда он ушел из жизни, остались рукописи, которые он просматривал. Как мы знаем, "Дхаммападу" он успел просмотреть, она вышла под его редакцией, одна из лучших книг в этой серии... Он был очень чутким, и эта чуткость, на мой взгляд, стоит выше таких способностей, как телепатия, передача и восприятие мыслей и т.д. Все эти способности, которые несомненно были, не выставлялись напоказ, но были направлены на то, чтобы помочь тем людям, которые с ним находились рядом...

Он был чужд той мысли, чтобы идеи Живой Этики, теософии проповедовать, зачитывать доклады, распространять эти идеи широко в массах. Он считал, что важнее помочь духовно человеку, который с тобой рядом, с которым ты живешь. Ты, рядом находящийся, должен открыть в себе духовное начало, что бы помочь ближнему стать духовно счастливым...

Прежде чем человек поднимется нравственно, он должен верить в себя, он должен быть свободным. Юрий Николаевич был свободным человеком. Над ним не довлело ничто: ни учение, ни теория, ничего, потому что для него это учение было как плот, чтобы пересечь поток, потом этот плот можно оставить и идти дальше.

Взгляд его глаз был изумительный. Посмотрит, а глаза улыбаются, красивые темно-карие глаза с поволокой, темные ресницы, чёткие брови, белый лоб. Глядя на него, можно было представить его мать Елену Ивановну. И как он глянет на тебя, то глянет одновременно с очень красивой, поощряющей улыбкой - эта улыбка неподражаема. Эта улыбка от того, что человек на самом деле живет в мире, где полное спокойствие, уверенность в будущем, где нет мелочевки, нет передряг, наших проблем, в которых мы иногда тонем, торопимся, а здесь именно Красота, Любовь, Истина. Надо сказать, что действительно контакт с ним поднимал человека. Можно много об этом говорить".

Часто на вопросы он отвечал одной своей улыбкой - и это действовало на собеседника лучше всяких слов. Совсем как Елена Ивановна, которая однажды обняла своего двоюродного брата Митусова, и после этого тот почувствовал, что духовно загорелся.

Вспоминает Г. Рудзитис: "Ведь Юрий Николаевич был истинно сын своих родителей. Когда я его впервые увидела, то наблюдала, как у него в лице сменялись черты матери и отца. Когда я узнала его поглубже, увидела, что он и по сути весь бесконечно предан идеям отца и матери. как-то после нескольких встреч я задумалась: какие у него глаза? Черные миндалеобразные как у восточного человека: материнские глаза. В другой раз я посмотрела: у него серые глаза, почти отцовские, но в них столько материнского, и столько жизни, огня в этих глазах".

М. Дроздова-Черноволенко дополняет: "Юрию Николаевичу была присуща поразительная скромность в отношениях с теми людьми, которые окружали его, приходили на встречи, с ним общались... Всегда меня поражало одно. Это его скромность и манера не показывать себя выше других. Это совершенно другой уровень поведения, для нас абсолютно непривычный. Он знал, где, когда и по какому поводу говорить. Важна каждая его фраза. Как-то у нас была беседа, в которой он сообщил, что должен был выступить по приглашению в одном обществе. Потом, после того как прошло выступление, мы спросили его: "Ну как?" Он говорит: "Вы знаете, очень много говорили, но такое впечатление, что ни о чем".

Человек с огромными знаниями, он никому ничего не вещал. Он был удивительно скромный, поразительный по глубине собеседник. Никогда не давал почувствовать, что он все знает. Всегда с глубоким уважением относился к собеседнику любого уровня.

Когда Юрий Николаевич выступал с лекциями, он не любил садиться за стол, удаляться от аудитории. Он стоял вот так, и у него была манера - руки вот так сложит. И вот все мы стоим с открытыми ртами, слушаем, и он стоит среди всех. И создавалась удивительная атмосфера от того, что он среди зрителей, не сидит..."

Все отмечали его удивительную интеллигентность, высочайшую культуру. Он не терпел боязливости, показухи, мещанства, необязательности. Юрий Николаевич духовно приближал для нас Восток: "На Западе люди умеют говорить, даже умно думать, но живут обычную земную жизнь. На Востоке если что-то говорят, сразу же применяют в обыденную жизнь, чтобы было согласие. Потому Запад не продвигается вперед, не преуспевает. У западных философов очень красивые мысли, но сами философы не знают простую жизнь. Многие люди думают, что и Живую Этику можно читать и не применять. Вместо религий со временем придет наука. Надо исходить из обстоятельств сегодняшнего дня, возможностей. Говорить языком, сейчас понятным. Хоть немного дать в жизнь. Единственная сила может сейчас приблизить человечество к духовности - наука".

Юрий Николаевич советовал беседы на темы Учения проводить вдвоем. "Мы не ценим объясняющие лекции, но работу над формированием себя". А для этого надо делать выписки, создавать для себя определенные требования, нормы, чтобы правильно действовать. Работать только с теми, кто рад трудностям и готов бороться с ними. И Сам он являл пример, как работать с Учением. Он не блистал цитатами из Учения, и многие из не знавших его даже считали, что он не имеет никакого отношения к Учению. Мысли он передавал ненавязчиво, незаметно, сопровождал их житейскими примерами.

Он был на редкость правдив - не терпел ни малейшей лжи. Не любил он встречаться с теми, кто нынче порой нередко верховодит в так называемых "рериховских обществах" и кто имеет астральные видения, связан с астральными полетами. И старался не общаться даже с их друзьями, ибо как никто другой точно знал всю опасность и заразительность низшего астрального мира. Высший Мир, Силы Света не станут подвергать людей опасности астральных связей в ядовитой атмосфере современных городов, они будут говорить только через самый верный провод - СЕРДЦЕ. Но "продвинутые" и охваченные самостью и самомнением "гуру" всех рангов просто слышать не хотят про это и гордятся своими астральными "связями".

В последних встречах с Рудзитисом Рихардом Яковлевичем Юрий Николаевич несколько раз проговаривался, что свое задание он выполнил. Да, ему удалось вернуть имя отца Родине, он сумел организовать выставки, издать часть трудов отца и дал наглядное представление молодым, что есть духовный человек и духовная жизнь. В отличие от многих современных "гуру", обожающих толпища и считающих "эзотерические толкования" духовной работой, Юрий Николаевич считал, что духовное строительство происходит с глазу на глаз, в сокровенной беседе. И, добавим, проверяется и крепнет в обычной земной работе, а не в астральных "завихрениях и психических вывертах и сновидениях".

Юрий Николаевич мечтал переехать в Сибирь, работать в Сибирском отделении Академии Наук. Жаль, что мечтам его не суждено было сбыться. Юрий Николаевич говорил в своих выступлениях:

"Многие мечтают о свободе. Внутренний человек всегда свободен. Главное - внутренний человек".

"Для меня тайн не существует. Я ни в чем не скрываюсь. Самое лучшее - действовать совершенно открыто".

"Не печальтесь о работе, ее для всех будет достаточно. Новые люди появятся, когда будут соответствующие обстоятельства".

"Будут большие сдвиги, по-моему, большие энергии спускаются на Землю".

"Восток говорит о рождении Новой Эры, которая, может быть, начнется катаклизмами, а сектанты говорят о конце мира".

Жизнь Юрия Николаевича представляла собой неустанное самопожертвованное горение в Великом Служении. Он приехал в страшную, ужасающую психоэнергетическую атмосферу Москвы. А чего стоило выдержать ему, некурящему, курящих академиков и всю работу в прокуренных помещениях. Не случайно, что у него развилось малокровие.

Уехав в Москву, Юрий Николаевич почти лишился возможности бывать на свежем воздухе и черпать силы в общении с природой. Ни разу за три года он не был в отпуске. В дом ломились самые разные посетители, некоторые из которых были просто нежелательными гостями, приходилось всех принимать и терпеть.

Юрий Николаевич ушел скоропостижно 21 мая 1960 года после нелицеприятного разговора с руководством института: у него случился острый сердечный приступ. Это была величайшая потеря для всего русского дела. Он сделал все, что мог, но Россия была еще не готова в полном объеме воспринять духовное сокровище семьи Рерихов.